В средневековой Италии зародилась практика, когда города-государства, столкнувшись с нехваткой средств, например, на ведение войн, были вынуждены одалживать деньги у богатых граждан. Власти обещали вернуть займы с процентами за счет будущих налоговых поступлений. Фактически это означало, что средства, собранные с менее обеспеченных слоев населения, шли на обогащение кредиторов, которые могли получать такой доход пожизненно. Подобная рента, размер которой зависел от суммы и условий займа, позволяла кредиторам, ставшим первыми рантье, жить без необходимости заниматься общественно полезным трудом.
Само понятие ренты и производное от него слово «рантье» не прижилось в России и остается для многих неясным. Австрийский экономист Людвиг фон Мизес трактовал этот феномен как обладание правом на постоянный доход от возобновляемых природных благ, будь то молоко, яйца или древесина. Позднее рантье научились создавать источники дохода самостоятельно, к примеру, построив мост и взимая плату за его использование. Следующим этапом стало извлечение выгоды без создания реальной пользы, когда мост возводился лишь для формального сбора платы, а самые предприимчивые поняли, что достаточно установить шлагбаум на уже существующей дороге.
С течением времени логика тех, кто ищет ренту, расширилась до выдачи разрешений вместо выращивания коров или лоббирования запретов на ввоз товаров конкурентов. Рентоискательство превратилось в борьбу не за создание новых благ, а за право присваивать часть уже созданного богатства. Общество привычно принимало такое положение вещей, не видя ничего предосудительного в арендной плате за жилье, лицензионных отчислениях или банковских процентах. Ключевое значение для экономики имеет то, что выгоднее: производить доход или получать право на него, и основана ли рента на создании пользы или на возведении препятствий.
В системе, где перекрытие дороги шлагбаумом приносит больше выгоды, чем ее строительство, массового созидания ждать не приходится. Над каждым таким «шлагбаумом» надстраивается новый уровень, создающий дополнительные сложности, будь то стандарты, проверки или лицензии, что ведет к бесконечному росту числа рентоискателей. Когда доход рантье превышает заработок производителя, это служит более убедительным сигналом, чем любая пропаганда. Молодежь, видя, что успех чаще сопутствует не тем, кто усердно трудится, а тем, кто обладает доступом к заветному «ключику», выбирает именно этот путь, что называют рентоориентированным поведением.
В таком обществе импортозамещение сталкивается с искусственными барьерами, а производители конкурируют не за потребителя, а за субсидии и место в реестре. Ресурсы тратятся не на разработки, а на прохождение административных процедур, и финансируется не само производство, а инфраструктура доступа к финансам. Это объясняет и кадровый голод в некоторых сферах, например в медицине, где специалисты не готовы работать в условиях бесконечных проверок и отчетности ради дохода, меньшего, чем у контролеров. Даже цифровизация не решает проблему, а лишь добавляет новые уровни: программное обеспечение, операторы, регламенты и системы контроля, что приводит к росту бюрократии и расходов на ее сопровождение.
Пока трудоспособному населению выгоднее искать доступ к распределению благ, а не созидать, позитивные изменения в экономике маловероятны. Однако если общество сможет сделать так, чтобы создание полезного было выгоднее возведения препятствий, ситуация может кардинально измениться в лучшую сторону, как отмечается в материале «МК».